«Копейское дело» как образец работы правозащитной ОНК по защите прав осужденных

 Людмила Альперн

В 2010-2012 годах институт ОНК в России, возможно, переживал свое лучшее время – в прошлом остались неуверенность и непонимание, появился опыт правозащитной деятельности в МПС, работа комиссий получила общественное признание, одной из причин которого можно назвать громкое расследование смерти Сергея Магнитского в СИЗО «Матросская тишина», предпринятое московской ОНК в 2009 г.

Именно на этой высокой волне небольшая группа наблюдателей челябинского ОНК[1] смогла выявить нарушения прав человека, привлечь общественные и государственные инстанции, в том числе УПЧ РФ, СПЧ при Президенте РФ, аппарат регионального УПЧ, прокуратуру, следственный комитет, и т.д., широко задействовать региональные и федеральные СМИ в освещении происходящих событий и добиться значительного улучшения положения 25 тысяч заключенных в одном из самых крупных в РФ пенитенциарных управлений, включающей 22 учреждения, в том числе  14 ИК (из них 2 – для женщин), 4 СИЗО, 1 тюрьма и т.д.[2]

Этому удивительному достижению способствовало другое, не менее необычное событие – 24 ноября 2012 г., в колонии строго режима ФКУ ИК-6[3] произошел мирный бунт, или мирный протест, как его часто называли в СМИ – воскресным утром, в «родительский день», когда колонию согласно правилам посещали родственники,  осужденные забрались на крышу одной из построек внутри колонии с плакатами, в которых сообщалось о поборах, избиениях и издевательствах со стороны администрации.

Понятно, что собравшиеся у ворот колонии родственники были напуганы и возмущены, руководство колонии вызвало спецназ и ОМОН для охраны внешнего периметра, снаружи произошли потасовки, но внутрь колонии силовые подразделения так и не вошли, поскольку протест осужденных так и не перешел в «горячую» стадию, они постепенно успокоились и разошлись.

Это событие, по мнению экспертов, не имеет аналогов в истории пенитенциарной системы России. Если у него и были организаторы, то по своей мудрости и миролюбию они могут нешуточно претендовать на нобелевскую премию мира, однако те, кто был обвинен в «организации массовых беспорядков»[4] вместо премии дополнительно получили немалые сроки лишения свободы, что свидетельствует о неспособности российского правосудия различать и определять степень криминальности деяний. Или о том, что именно репрессия, а не справедливость, является его главной и непреодолимой целью.

Протест был вызван, в общем, обычными для российской тюрьмы явлениями, без которых не мыслится коллективная система отбывания наказания – постоянным незаконным давлением на осужденных, которое помогает администрации удерживать  власть в лагере.

Для этого администрация использует те же субкультурные механизмы, которыми богата кастовая структура изолированной мужской группы, в первую очередь — угрозами «опустить» — то есть, действиями сексуального порядка (анальный досмотр, написание заявлений о признании гомосексуальности) обратить «нормального» осужденного в парию – «опущенного», загнать его в нижнюю касту, которой придается смысл касты «неприкасаемых», через идентификацию с гомосексуальной принадлежностью. Это возможно только потому, что все стороны этого конфликта признают такую идентификацию недопустимой и свято верят в это.

Кроме того, в конкретном регионе и в конкретном учреждении обнаруживаются если не уникальные, то именно здесь преобладающие методы пыток и издевательств – вместо «ласточки» — «распятие» на отсекающей решетке, с теми же последствиями, вместо пытки током – пытка звуковыми устройствами, а также нетривиальное обливание водой на морозе, и многое другое, более обычное: избиения, оскорбления, угрозы, и – поборы. За все в колонии приходилось платить – за устройство на работу, за переход из отряда «адаптации» в жилую зону, просто за возможность жить без пыток и унижений.

Все это потом, усилиями ОНК, СМИ и СПЧ, получится вменить начальнику колонии, который будет от обвинений ловко уклоняться, и, в конце концов, после условного срока, полностью освободится от наказания по амнистии. Но работать в системе он больше сможет, тогда, как другие сотрудники-садисты, а, по мнению большинства осужденных, тех, кто не издевался и не пытал в колонии, практически не было, уйдут от наказания, осядут на других местах, и постепенно исчезнут из поля зрения.

Но тем, кто был обвинен в подготовке и исполнении массовых беспорядков, 11-ти осуждённым ИК-6 и 7-ми задержанным за воротами колонии, уйти от обвинений не удалось. До сих пор, впрочем, не принято окончательное, «законное» решение, хотя Верховный суд – последняя российская инстанция справедливости, уже начал рассмотрение «копейского дела».

Вместе с тем, мирный бунт, о причинах которого смогла рассказать миру правозащитная группа челябинского ОНК, не прошел даром – по мнению большинства источников, грубые нарушения прекратились во всех пенитенциарных учреждениях Челябинской области, что не означает, что исчезло незаконное давление, угрозы и поборы. По мнению Николая Щура, все это присутствует, но в другой, более мягкой и терпимой форме – теперь авторитетные зэки вместе с руководством колонии решают, сколько и за что надо платить, что делать с теми, кто требования не выполняет  и т.д.

Это нельзя назвать законным решением, но это, возможно, не самое худшее решение, которое может быть принято в условиях той пенитенциарной системы, которая у нас есть. Только коренная реформа, которая, кстати, планировалась, но была отвергнута[5] – постепенный переход от группового содержания к индивидуальному, что защищает и от «своих», и от «чужих», разрушает кастовую систему, возвращает личную ответственность, может остановить групповое противостояние тюремщиков и осужденных, вернуть исполнение наказание в русло закона.

Если жизнь челябинских заключенных так или иначе общими усилиями была облегчена, для правозащитников из челябинской ОНК эффективное разоблачение незаконных деяний сотрудников ФСИНа имело негативные последствия, впрочем, как и для всех правозащитников во всех региональных ОНК. В 4-м созыве правозащитников заменили послушными и бессловесными статистами, от которых трудно ожидать смелых, независимых и/или честных поступков.

Опыт с ОНК оказался слишком экстремальным для российской власти, которая не хочет ничего менять, и поэтому пошла по пути подмена – вместо независимых НКО – ГОНГО, вместо ответственных членов ОНК – свои люди, сменившие униформу на гражданские костюмы, но от этого не ставших правозащитниками.

Теперь главная роль в разоблачении пыток в пенитенциарной системе перешла в руки правозащитных адвокатов, которым удается достичь неплохих результатов в судах. «Ярославское дело»[6] — дело о пытках в ФКУ ИК-1 УФСИН по Ярославской области[7], расследованное адвокатом фонда «Общественный вердикт»[8] Ириной Бирюковой, можно смело считать удачным продолжением расследования, предпринятого правозащитной группой  Челябинской ОНК, под руководством Николая Щура.

«Ярославское дело», в котором под суд попало 17 сотрудников колонии, а часть из них в настоящее время содержится под стражей, зашло дальше, чем «копейское». То ли время наступило другое, то ли процессуальные возможности оказываются более надежными, пока трудно сказать.

08.07.2019

[1] В составе Николай Щур – руководитель рабочей группы, Татьяна Щур, Дина Латыпова, Валерия Приходкина.

[2] http://www.74.fsin.su/structure/

» [3] Федеральное казенное учреждение «Исправительная колония №6 Главного управления Федеральной службы исполнения наказаний по Челябинской области http://www.74.fsin.su/structure/ik6/ik6.php

[4] УК РФ Статья 212. Массовые беспорядки http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_10699/cdfbaa9aeaf8b47695af18e41433e4e3f5f4be5f/

[5] http://www.73.fsin.su/document/kontseptsiya_razvitiya_uis_do_2020_goda.php

[6] https://tass.ru/obschestvo/5394232

[7] http://76.fsin.su/structure/fku-ik-1/

[8] http://publicverdict.ru/